Я хочу дом в тайге, на отшибе от села у леса. Что бы все про меня забыли, не знали что бы обо мне. Хочу слыть ведьмой и мальчишек, которые на Иван Купала заглядывать боязливо в окна моего покосившегося дома будут. Я хочу непрерывный запах тления, нескончаемый бег насекомых по коже, бесконечное шуршание крыс за продавленной лавкой. Я хочу умереть зимой, а тело что бы весной нашли.
Открыли дверь, а там шевелится что-то, заденут, в испуге, неосторожно горшок глиняный, покатится, разобьется. Шума-а. А с костей моих крысы, крысы, крысы. Вот оно что шевелилось, вот оно что! И с визгом все бросятся вон из дома! Вон! Вон!
И будет дом проклятым слыть.
Я хочу рваную челку, которая не убирается за ухо, а все выпадает надоедливой прядью, я хочу новенькие аирмаксы, я хочу быть Сашей, Колей или Витей и пакетик счастья в кармане. Хочу что бы между Тверской-Ямской меня к стене дома прижимал полицейский, беспокойно обыскивая и походу ощупывая мою задницу, и я хочу, что бы мне это нравилось. А лицо об кирпич, царапины, а в них крошка кирпичная, цементная забивается. А потом те таблетки, что перед пакетиком были, оказываются совсем не теми, что просил, когда совал в чужую смуглую руку смятые, украденные у отчима (тур агент!) бумажки. По пищеводу жгучая, горькая волна, и на рукав мента... Ах, да - полицейского. На стену. На куртку. На новые (серые с голубым) аирмаксы, или нью белансы, или что там одето, глаза-то слезятся, не видно.
А этот мужик, ну, уполномоченный, выругивается и оттирает тебе блювотину с рта, придерживая, вспоминая своего пятнадцатилетнего сына. Вообще-то ты чувствуешь своим костлявым бедром, что у него стоит, но все равно как-то благодарен. Ну так, словно он отец, например.
Завтра отчим обнаружит пропажу денег, блевать ты будешь уже кровью. Думаю.
Я хочу принять постриг. Не в России, нет. В России если кино о духовных людях и снимают, то про то, как церковь во время войны людей спасала. Такого не хочу. Я хочу податься в католики, хочу молится целыми днями, драя полы храма от столетней (священной!) грязи. Я хочу мечтать о мороженном, с шоколадной крошкой и вишневым сиропом. О канале ВВС и Animal Planet, да вообще хоть о каком-нибудь! Хочу мечтать о любой книге (даже о бульварном детективе или романе!), хочу мечтать о минуте прослушки любимой группы, и двадцати минут жесткого животного секса.
Я хочу принять постриг, и наконец вдоволь помечтать, пока легкие очищаются священной пылью с икон.
Я хочу софиты и вспышки камер, хочу наконец научиться улыбаться с зубами и правильно сочетать вещи. Хочу ходить только на каблуках, и классно вилять тощими (до капельки жир откачали) бедрами. Хочу небрежно ставить кляксу на протянутой бумажульке, и махать рукой с идеальным маникюром. Хочу истерично прижимать к себе маленькую мерзкую псину, и истошно вопить: "Антонио, тупой ублюдок, ты где? Загороди меня от этой уебищной толпы!". А толпа меня встречает\провожает криком восторга, обожания, страсти, похоти.
Хочу приезжать на своей новой блестящей бмвешечки в свой новый коттедж у берега океана, скидывать небрежно туфли за двести штук и жаловаться, поедая Chocopologie by Knipschildt (гугл говорит, что форбс сказал, что самый лучший!) фотографии мертвой матери о том, что блять! Как же сложно нам, звездам, живется. Нет, ну серьезно!
Хочу утонуть. Утонуть в алкоголе, в самом дешевом, мерзком, гадком. Хочу тонуть в нем, посвящая миллион стихов, поэм и прозы одной-единственной. Хотя лучше одному-единственному, а быть я должна опять Васей, Колей или Сашей. Михаэлем! Хочу бороду всклоченную, пальто дешевое, но добротное. На совесть сшитое. Хочу ругаться на комуняк, и интересоваться, какой там республиканец правит племенами Апачей. Хочу курить самые ядовитые, а при встречи одного-единственного, выдыхая ему в лицо дым, язвить. Высмеивать его ум, его мнение, его самого полностью. А потом, когда вот уже 10 рюмка дешевого и мерзкого пошла, хватать его за отвороты пиджака и в плечо гнусаво: "Аааа, все из-за тебя, всю жизнь сгубил мне, подоно-ок!". А мне хозяин заведения, где продают все самое гадкое (души продают!): "Михаил Андреевич, идите домой, проспитесь! Михаил Андреевич!".
А я хочу развернуться, замахнутся рукой на этого тщедушного, и важно, с гордостью Русского писателя: Михаэль я! Михаэль!
Русского, да?
Я чертовски хочу спать. Правда. Единственное, что я хочу - спать. Пожалуйста, кто-нибудь. Меня тошнит от вашего развития, а от деградации ещё больше. Я хватаю книгу, а через минуту не отвожу взгляд от экрана - я совсем-совсем н6ичего не сделаю, и не хочу. Ну вы-то, миленькие, вы-то умные все, вам-то все всем надо. Так сделайте машину, с помощью которой спать можно вечность.
Знаете, если бы вы сны-то мои видели, то сами из такой не вылезли. Никогда.
